Книги
Искусство наступать на швабру
Месть призрака
Недержание истины
Этюд в красно-коричневых тонах
Забытые письма
Холм демонов
Дверь в преисподнюю
Царь мышей
Поэтический побег
Поэтический побег
СЦЕНА ПЕРВАЯ
СЦЕНА ПЕРВАЯ ( часть 2 )
СЦЕНА ПЕРВАЯ ( часть 3 )
СЦЕНА ПЕРВАЯ ( часть 4 )
СЦЕНА ПЕРВАЯ ( часть 5 )
СЦЕНА ВТОРАЯ
ОСИПОВА.
ПУШКИН.
ПУШКИН. ( часть 2 )
ПУШКИН. ( часть 3 )
ПУШКИН. ( часть 4 )
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
СЦЕНА ТРЕТЬЯ ( часть 2 )
СЦЕНА ТРЕТЬЯ ( часть 3 )
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ ( часть 2 )
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ ( часть 3 )
СЦЕНА ПЯТАЯ
СЦЕНА ПЯТАЯ ( часть 2 )
СЦЕНА ПЯТАЯ ( часть 3 )
СЦЕНА ШЕСТАЯ
СЦЕНА ШЕСТАЯ ( часть 2 )
СЦЕНА ШЕСТАЯ ( часть 3 )
СЦЕНА ШЕСТАЯ ( часть 4 )
СЦЕНА ШЕСТАЯ ( часть 5 )
СЦЕНА СЕДЬМАЯ
СЦЕНА СЕДЬМАЯ ( часть 2 )
СЦЕНА СЕДЬМАЯ ( часть 3 )
СЦЕНА СЕДЬМАЯ ( часть 4 )
СЦЕНА СЕДЬМАЯ ( часть 4 )
И где не воскресят клиенты-иностранцы
Прошедшего житья подлейшие черты.
Да и кому в Москве не зажимали рты
Обеды, ужины и танцы?
Не тот ли, вы к кому меня еще с пелен,
Для замыслов каких-то непонятных
Дитей возили на поклон?
Тот Нестор негодяев знатных,
Толпою окруженный слуг;
Усердствуя, они в часы вина и драки
И честь и жизнь его не раз спасали: вдруг
На них он выменял борзые три собаки!!!
Или вон тот еще, который для затей
На крепостной балет согнал на многих фурах
От матерей, отцов отторженных детей?!
Сам погружен умом в Зефирах и Амурах,
Заставил всю Москву дивиться их красе!
Но должников не согласил к отсрочке:
Амуры и Зефиры все
Распроданы поодиночке!!!
Вот те, которые дожили до седин!
Вот уважать кого должны мы на безлюдьи!
Вот наши строгие ценители и судьи!..
ВУЛЬФ (с искренним восхищением) Великолепно! Не в обиду будь сказано,
но эдак и Пушкин не напишет. А судя по содержанию — уж не состоит ли
господин автор в вашем…
ПУЩИН (поспешно прикладывая палец к губам) Никаких имен, Алексей
Николаич, никаких имен!
ВУЛЬФ. Тогда, Иван Иваныч, прочтите что-нибудь еще — на ваш вкус.
ПУЩИН. Ну что ж, пожалуй. (Вновь раскрывает наугад и читает)
София. Гоненье на Москву. Что значит видеть свет!
Где ж лучше?
Чацкий. Где нас нет.
Ну что ваш батюшка? все Английского клоба
Старинный, верный член до гроба?
Ваш дядюшка отпрыгал ли свой век?
А этот, как его, он турок или грек?
Тот черномазенький, на ножках журавлиных,
Не знаю, как его зовут,
Куда ни сунься: тут как тут,
В столовых и в гостиных.
А трое из бульварных лиц,
Которые с полвека молодятся?
Родных мильон у них, и с помощью сестриц
Со всей Европой породнятся.
А наше солнышко? наш клад?
На лбу написано: Театр и Маскерад,
Дом зеленью раскрашен в виде рощи,
Сам толст, его артисты тощи.
(В окне появляется, незамеченный чтецом и слушателем, ПУШКИН)
На бале, помните, открыли мы вдвоем
За ширмами, в одной из комнат посекретней,
Был спрятан человек и щелкал соловьем,
Певец зимой погоды летней.
А тот чахоточный, родня вам, книгам враг,
В ученый комитет который поселился
И с криком требовал присяг,
Чтоб грамоте никто не знал и не учился?
Опять увидеть их мне суждено судьбой!
Жить с ними надоест, и в ком не сыщешь пятен?
Когда ж постранствуешь, воротишься домой,
И дым Отечества нам сладок и приятен!
ПУШКИН (аплодирует из окна) Браво! Браво!
СЦЕНА СЕДЬМАЯ ( часть 3 )
общества, призванного свергнуть ненавистное самодержавие и уничтожить
позорное крепостное право.
ВУЛЬФ. Вот оно что… Ну и причем тут Пушкин?
ПУЩИН (не сразу) Знаете, я ведь дружен с ним еще с юности. Да что там,
с самого детства, с Лицея. Нас даже поначалу путали — Пущин, Пушкин. А
потом еще долго принимали за родственников… Ну да не в этом дело. Ежели он
узнает о заговоре, то наверняка не удержится и присоединится к нам, не
задумываясь о последствиях.
ВУЛЬФ. Но отчего же непременно присоединится? Одно дело писать
предосудительные стишки, а вступать в тайное общество — все ж-таки совсем
другое.
ПУЩИН. Если бы все дело было в убеждениях, то я безо всяких сомнений
открылся бы Александру и даже сам принял бы его в общество. Но он может
ввязаться в заговор просто из благородного порыва, более того, из дружеского
участия — ведь среди нас много его знакомцев. Разумеется, я не буду
называть имен, скажу только, что в обществе состоят и некоторые из наших с
ним лицейских товарищей. И даже его собратья по перу…
ВУЛЬФ. Уж не Рылеев ли?
ПУЩИН (с явным неудовольствием) Ну я же сказал — никаких имен.
Теперь-то вы понимаете, Алексей Николаич, для чего нам нужно было отправить
Пушкина за границу. И если наше дело увенчается успехом, то он вернется в
новую, свободную Россию. Ну а ежели нет… (Вздыхает, словно предчувствуя
худшее)
ВУЛЬФ (поспешно) Не будем о грустном. Вы же, Иван Иваныч, как я понял,
прямиком из Петербурга…
ПУЩИН. Из Москвы.
ВУЛЬФ. Тем более! Расскажите, чем живет наша первопрестольная.
ПУЩИН. По правде сказать, жизнь в первопрестольной скушна и
однообразна. Вот разве что “Горе от ума” ее слегка встряхнуло. (Указывая на
привезенную рукопись) Хотел Пушкина попотчевать, но — увы…
ВУЛЬФ. “Горе от ума”? Как будто я что-то слышал…
ПУЩИН. Комедия в стихах. О том, чтобы ее печатать, пока что и речи быть
не может, а уж тем более играть на театре, но пиеса бесподобная!
ВУЛЬФ. Вот бы почитать.
ПУЩИН. Отчего ж нет? Правда, оставить вам список я не могу — должен
обратно вернуть. Мне его для того только уступили, чтобы Пушкину показать.
(Листает рукопись) Чего бы вам прочитать? Да тут что ни строчка — афоризм!
ВУЛЬФ. Ну так не ищите, раскройте наугад.
ПУЩИН (раскрывает наугад) О, как раз удачное место. (Читает сначала
скоро и чуть монотонно, затем его голос приобретает сдержанную ярость)
Где, укажите нам, отечества отцы,
Которых мы должны принять за образцы?
Не эти ли, грабительством богаты?
Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве,
Великолепные соорудя палаты,
Где разливаются в пирах и мотовстве,
СЦЕНА СЕДЬМАЯ ( часть 2 )
ВУЛЬФ. Постойте, Иван Иваныч, куда вы? Лошадки ваши пускай передохнут,
а мы с вами позавтракаем, чем бог послал. Арина Родионовна!
Входит Арина Родионовна.
АРИНА РОДИОНОВНА. Чего угодно, Алексей… То есть Александр Серге…
ВУЛЬФ. Алексей, Алексей Николаевич.
АРИНА РОДИОНОВНА. А тебя теперь сам бес не разберет — когда ты Алексей
Николаич, а когда Александр Сергеич…
ВУЛЬФ. Ну, будет ворчать. Вот этот вот господин — друг твоего барина,
Иван Иванович Пущин.
АРИНА РОДИОНОВНА (кланяясь) Ну, здравствуй, батюшка Иван Иваныч.
ПУЩИН (также кланяясь) Здравствуй, Родионовна.
ВУЛЬФ. Господин Пущин только что с дороги, приготовь ему чего-нибудь
перекусить. (Несмело) Ну и винца бутылочку принеси.
АРИНА РОДИОНОВНА. Мало у нас винца-то.
ВУЛЬФ. Ну, принеси, что есть, а я велю из Тригорского еще прислать.
ПУЩИН. Не надо, я нарочно для встречи прихватил пару бутылок
шампанского — не везти ж назад. Схожу принесу.
Пущин и Арина Родионовна уходят.
ВУЛЬФ (теребя парик) А господин Пущин очень вовремя приехал — у меня и
впрямь вакации заканчиваются. Попрошу-ка его побыть тут, покамест не
прояснится с Александром Сергеичем.
Входит Пущин с двумя бутылками шампанского и стопкой рукописей.
ПУЩИН. Вот засунул, а куда — забыл. Все сани пришлось перелопатить –
насилу отыскал. Зато с морозцу, и в лед ставить не надо.
ВУЛЬФ (разглядывая бутылку) О, мадам Клико! (Достает из пушкинского
стола три бокала)
Входит Арина Родионовна, неся на подносе скромную закуску.
АРИНА РОДИОНОВНА. Извини, дорогой гость, не знала, что ты пожалуешь, а
то бы чего получше сготовила.
ВУЛЬФ (разливает вино по бокалам) Ну, за Пушкина!
ПУЩИН. Доброго ему пути. (Выпивают)
АРИНА РОДИОНОВНА. Эх, знатное винцо — до костей пробирает! (Уходит,
слегка покачиваясь)
ПУЩИН. Благодарю, Алексей Николаич, что выполнили нашу просьбу. Жаль,
конечно, что не довелось мне с Пушкиным проститься, да что уж там. Главное,
что все же спровадили его из России.
ВУЛЬФ. А ежели не секрет, Иван Иваныч, для чего это вам было нужно?
(Заговорщически подмигивает) Признайтесь, какую-нибудь красавицу с ним не
поделили, а?
ПУЩИН (глядя на Вульфа с немалым изумлением) Ну, пусть так, если вам
угодно.
ВУЛЬФ. А все-таки?
ПУЩИН (не сразу) Надеюсь, Алексей Николаич, я могу рассчитывать на вашу
скромность?
ВУЛЬФ. Ну разумеется, слово дворянина!
ПУЩИН. Это нужно было сделать ради его же безопасности. Мы не можем
допустить, чтобы Россия потеряла своего величайшего поэта.
ВУЛЬФ. Мы?..
ПУЩИН (без всякого пафоса, как нечто разумеющееся) Мы — члены тайного
СЦЕНА СЕДЬМАЯ
СЦЕНА СЕДЬМАЯ
Михайловское. Обстановка 1-ой сцены. ВУЛЬФ в халате сидит за столом и
читает ученую книгу.
ВУЛЬФ (откладывая книгу в сторону) Нет, ну это уж чересчур. Вторую
неделю, и ни весточки. Даже не знаю, что и думать — то ли он уже отплыл, то
ли в острог угодил. А ты тут сиди, как дурак, и изображай захворавшего
Пушкина. Даже на двор не выйдешь…
Входит АРИНА РОДИОНОВНА.
АРИНА РОДИОНОВНА. Алексей Николаевич… Тьфу ты, господи, Александр
Сергеевич, к вам тут гость приехал.
ВУЛЬФ. Кто — снова отец Иона? Или Иван Матвеич Рокотов? Ну, скажи, что
барин все еще хворать изволит и никого не принимает.
АРИНА РОДИОНОВНА. Этим-то я знаю, чего сказать. А он какой-то уж совсем
прежде невиданный.
ВУЛЬФ (с опаской) Уж не жандарм ли пожаловал?
АРИНА РОДИОНОВНА. Да нет, видно, что господин приличный. И барина
требует — вынь ему да положь Александра Сергеича! Насилу уговорила чуток
погодить.
ВУЛЬФ. Что ж делать? Придется принять, раз требует. Ступай, Родионовна,
скажи ему, чтобы еще минутку обождал.
Арина Родионовна выходит, Вульф достает из стола парик и накладные
бакенбарды, надевает все это на себя, берет в руку гусиное перо и склоняется
над листом бумаги, изображая творящего поэта. Входит ИВАН ИВАНОВИЧ ПУЩИН в
шубе и меховой шапке.
ПУЩИН. Пушкин!
ВУЛЬФ (откладывает перо, встает) Алексей Вульф, к вашим услугам.
(Снимает парик, отклеивает бакенбарды) А вы, стало быть, и есть Иван
Иванович Пущин?
ПУЩИН. Здорово же вы меня разыграли — я вас поначалу и впрямь за
Пушкина принял. Да где ж, однако, он сам? Александр, выходи, полно
дурачиться!
ВУЛЬФ. Нету Пушкина.
ПУЩИН. Как так — нету?
ВУЛЬФ. Должно быть, уже за границей.
ПУЩИН (присаживаясь, с искренним огорчением) Да как же? Я ведь просил
отправить его не раньше двенадцатого. У меня ж заранее все было расписано по
дням — теперь я проездом гощу во Пскове у сестры, Катерины Ивановны, и
нарочно предполагал сегодня, одиннадцатого января, приехать в Михайловское.
Жаль, очень жаль — ну да что поделаешь…
ВУЛЬФ (как бы оправдываясь) Когда я склонял Александра Сергеича к
бегству за границу, то как раз напирал на двенадцатое. А он ни в какую –
мол, не хочу никуда уезжать, мое место здесь, в России. Тогда уж мне
пришлось наплести кучу всего и еще чуть-чуть. (С некоторым самодовольством)
Да, видать, малость переусердствовал — он уже и до двенадцатого ждать не
хочет, а поедет прямо тотчас. Насилу уговорил до утра подождать.
ПУЩИН (с чуть заметной усмешкой) В этом весь Пушкин! (Встает) Ну ладно,
стало быть — не судьба.
СЦЕНА ШЕСТАЯ ( часть 5 )
АННА (поднимаясь со стула) Ну что же, счастливого пути, Александр
Сергеевич. Попутных вам ветров.
ПУШКИН (неожиданно не только для Анны, но и для себя самого) Анна
Петровна, а отчего бы вам не отправиться вместе со мной?
АННА (недоуменно) Куда?
ПУШКИН. Сначала в Амстердам, а потом — куда бог пошлет.
АННА. Но, однако же…
ПУШКИН. Не подумайте ничего дурного — я ни на что не притязаю. Если
мое общество вам наскучит, то вы вольны ехать куда вам угодно. Главное, Анна
Петровна, что вы вырветесь из темной клетки, обретете вожделенную свободу!
АННА (пристально глядя на Пушкина) Александр Сергеич, это вы всерьез?
ПУШКИН. Разве я мог бы шутить такими вещами?
АННА. А может, и вправду…
ПУШКИН. Решайтесь, Анна Петровна!
АННА. Но под каким видом? Ведь ваш капитан знает меня в лицо.
ПУШКИН. А вуаль на что? Я представлю вас девушкой, которая…
АННА. Которая тоже спешит на тетушкины похороны?
ПУШКИН. Положитесь на меня, Анна Петровна. Придумаем какую-нибудь
романтическую историю о несчастной женщине, измученной мужем-тираном.
АННА. Но не могу же я бежать вот так вот, с ходу. Нужно вещи собрать…
ПУШКИН. Да, пожалуй. Тогда поступим так. Теперь вы возвращаетесь
домой… Супруг ваш, должно быть, еще на службе?
АННА. Да. Но скоро вернется.
ПУШКИН. Тогда не будем мешкать. Вы идете домой и собираете самое
необходимое…
АННА. Нет-нет, Александр Сергеич, на сборы нет времени. Лучше заберу
деньги и драгоценности, они нам в дороге пригодятся куда больше.
ПУШКИН. Помилуйте, Анна Петровна, как можно? Ведь Ермолай Федорович
обвинит вас в краже!
АННА (отчаянно машет рукой) Вы не знаете Ермолая Федоровича — он
обвинит меня в любом случае. Так пусть уж лучше за дело.
ПУШКИН (подумав) Что ж, разумно. Тогда сделаем так. Теперь вы идете
домой, забираете самое необходимое…
АННА. Погодите, но ведь корабль-то отплывает только утром.
ПУШКИН. Ну и что же с того?
АННА. Так ведь Ермолай Федорович меня хватится, начнет искать. Весь
город перевернет, но непременно найдет. Даже на корабле.
ПУШКИН. А вот об этом я не подумал. Что же нам делать? (На мгновение
задумывается) Анна Петровна, а Маше вы доверяете?
АННА. Да, безусловно.
ПУШКИН. Тогда так. Вы идете домой, берете что вам нужно и и
возвращаетесь сюда, предварительно оставив Ермолаю Федоровичу записку, что
вы отпустили Машу…
АННА. Куда?
ПУШКИН. Ну, например, в деревню к умирающей тетке. И что у вас
разболелась голова, вы приняли снотворный порошок и просите вас не будить.
Сами идете сюда… Или нет, лучше прямо в гавань, где я буду вас ожидать.
СЦЕНА ШЕСТАЯ ( часть 4 )
чтобы всю жизнь сочинять легковесные стишки на забаву невзыскательной
публике. Нет, я не отрекаюсь ни от одной строчки из написанного ранее, но
считаю, что нельзя стоять на месте — надобно идти вперед.
АННА. Александр Сергеич, а вы уверены, что публика станет это читать?
ПУШКИН. Поэт должен следовать своему призванию, а не потребам публики!
АННА. Но ведь этак можно всех читателей растерять.
ПУШКИН. Да-да, вы правы, Анна Петровна — это уж меня малость занесло.
Конечно, поэт должен брать во внимание настроения публики, но лишь
настолько, чтобы вовсе не утратить ее благосклонности. Приходится искать
некий средний путь — но как это порой тяжко! Вдохновение тебя несет в
горние выси, а ты должен себя шпорить: вот этого не поймет читатель. А вот
это не пропустит цензор. (Вздыхает) Вот “Бориса” точно не пропустит. Будут
искать то, чего там вовсе и нет и, разумеется, найдут. Придется издавать за
границей — в надежде, что когда-нибудь наступит день, когда мое главное
произведение прочтут и в России.
АННА. Главное?
ПУШКИН. На сегодня — да. Наверное, потом, при работе над каждым
последующим, мне будет казаться, что оно главное, но теперь это — “Борис
Годунов”. (Немного помолчав) Николай Михайлович Карамзин — вот кому я
первому отправлю свой труд. Его “История Государства Российского” побудила
меня взяться за эту трагедию. Именно его суждение, как суждение поэта и
ученого, станет для меня основным мерилом… (Бережно укладывает рукопись в
чемодан) Хотя, если откровенно, то я не совсем уверен, смогу ли завершить
работу там, на чужбине.
АННА. Отчего же?
ПУШКИН. Видите ли, Анна Петровна, сочинять свою пиесу я начал среди
дремучих лесов Псковского края, где древние городища, старинные монастыри,
да что там — сам воздух пропитан дыханием былых веков!..
АННА (улыбаясь) Там русский дух, там Русью пахнет…
ПУШКИН (серьезно) И знаете, я не совсем уверен, что вдали от всего
этого буду способен писать трагедию о Российской старине с прежним подъемом
и вдохновением. Вот что, пожалуй, более всего гнетет меня.
АННА. Но другого выхода у вас нет, Александр Сергеевич. Я не могу вам
всего открыть, но знаю, что в России вам житья не дадут.
ПУШКИН. А вы, уважаемая Анна Петровна, чуть не слово в слово повторяете
то, что мне совсем еще недавно говорил ваш двоюродный братец.
АННА. Ну вот видите!
ПУШКИН (указывая на чемодан) Потому-то я и собираюсь в дальний путь.
АННА. Кажется, корабль отплывает уже завтра?
ПУШКИН. Да, на заре. (С теплотой) Но воспоминание о последней встрече с
вами, дорогая Анна Петровна, я буду бережно хранить в сердце, куда бы ни
забросила меня судьба!
СЦЕНА ШЕСТАЯ ( часть 3 )
..”
Стук в дверь.
ПУШКИН (недовольно) Ну вот всегда так — едва вдохновение нахлынет, как
тут же кто-нибудь придет и все испортит… (Снова стук) Да входите же!
Входит АННА ПЕТРОВНА. Она в темном платье и в вуали. Пушкин прячет
рукопись.
АННА (откинув вуаль) Кажется, вы меня не очень-то ждали, Александр
Сергеич.
ПУШКИН (бросаясь к ней навстречу) Вы правы, Анна Петровна — не ждал,
но втайне надеялся на встречу, хоть понимал всю несбыточность надежд!
АННА (присаживаясь) Я не могла не исполнить последней воли
отъезжающего. (С улыбкой светской дамы) А вы, кажется, совсем вскружили
голову моей Маше.
ПУШКИН. Анна Петровна, а разве Маша вам не передавала моих слов, чтобы
вы сюда не приходили. Раз это так опасно…
АННА (сухо) Не беспокойтесь, Александр Сергеич — вашему отплытию ничто
не угрожает.
ПУШКИН. Нет-нет, Анна Петровна, речь не обо мне. Я не хочу
неприятностей для вас.
АННА (с горечью) Эти, как вы говорите, “неприятности” мне приходится
выслушивать чуть ли не каждодневно. Так уж лучше за дело, чем просто так,
оттого что у Ермолая Федоровича дурное настроение. (Вздыхает) А оно у него
всегда такое…
ПУШКИН. Чем бы вас развлечь? А, знаю! (Подбегает к чемодану, роется в
рукописях)
АННА. Что это у вас?
ПУШКИН (с гордостью) Моя новая пиеса — “Борис Годунов”. Я начал ее
сочинять еще в Михайловском. (Перебирает листы) Чего бы вам почитать? Ну вот
хоть это. Ночь. Келья в Чудовом монастыре. Пимен пишет перед лампадой.
Еще одно последнее сказанье -
И летопись окончена моя.
Исполнен долг, завещанный от Бога
Мне, грешному. Недаром многих лет
Свидетелем Господь меня поставил
И книжному искусству вразумил:
Когда-нибудь монах трудолюбивый
Найдет мой труд усердный, безыменный;
И, пыль веков от хартий отряхнув,
Правдивые сказанья перепишет, -
Да ведают потомки православных
Земли родной минувшую судьбу,
Своих царей великих поминают
За их труды, за славу, за добро;
А за грехи, за темные деянья
Спасителя смиренно умоляют…
Ну, как?
АННА (искренне) Очень хорошо! Но как-то непохоже на то, что вы писали
прежде.
ПУШКИН. А кто вам сказал, уважаемая Анна Петровна, что Пушкин должен
всегда писать одинаково? Это Его Сиятельство граф Дмитрий Иванович Хвостов
может себе позволить писать одинаково плохо. На собственные средства
издавать свои опусы, потом скупать весь тираж, сжигать в печке и приступать
к новым изданиям. Не хочу себя зря возвеличивать, но я все-таки настоящий
поэт. И если Господь Бог наделил меня даром слова, то уж наверное не затем,
СЦЕНА ШЕСТАЯ ( часть 2 )
одного взгляда полюбил ее…
ПУШКИН. Погоди, Маша, не так скоро. (Записывает)
МАША. Ну вот, а потом девушка исчезла, а он все ее никак не мог
позабыть. Ходил, бедный, думал о ней, вспоминал… (Вздыхает) Но потом,
конечно, понемногу забыл. И вот однажды снова ее встретил, и снова старое
чувство, как это лучше сказать, в нем загорелось. (Пауза)
ПУШКИН. А дальше?
МАША. И все.
ПУШКИН (помолчав) Да, удивительная песня.
МАША. Так я пойду? А то Аннас кундзе уж, наверное, байги беспокоится.
ПУШКИН. Да-да, ступай, Маша. И передавай поклон Анне Петровне. Скажи,
чтобы не приходила, раз уж твой Федорович такую слежку завел.
МАША. Да я уж ей говорила…
ПУШКИН. Маша, ты позволишь мне на прощание тебя поцеловать?
МАША (радостно-удивленно) Вам? Ну протамс!
ПУШКИН (трижды целуя Машу) Ну, прощай, Маша. Не поминай лихом!
МАША. Ардиеву, Пушкина кунгс! (Уходит)
ПУШКИН (мечтательно) Ах, какая девушка! (Заглядывает в записи) Вот уж
воистину — народ, поющий такие песни, достоин лучшей участи. И самое
обидное, что эти песни так и забудутся, утонут в сонной Лете. (Задумывается)
Кажется, Дельвиг родом из этих краев. А коли не сам, так его пращуры –
почтенные бароны. Вот и попрошу его, чтоб занялся записью и исследованием
здешних песен. А не возьмется Дельвиг, так другой барон сыщется. То есть
исследователь… (Подходит к окну, прислушивается) А собственно, чего
медлить? Все равно я тут дурью маюсь, а до вечера далеко. (Смотрит в запись)
“Один пуйсис,то есть парень встретил на берегу Даугавы прекрасную
девушку…” Жаль, не спросил у Маши, поется ли песня от лица самого юноши,
или нет. Ну ладно, по ходу дела сообразим. Значит, так: “Тебя однажды я
увидел На бреге Даугавы крутом…” Тебя однажды я увидел… Нет, вяло, не
убеждает. (Смотрит в окно) Да и берега у Даугавы совсем не крутые. “На бреге
Даугавы пологом Тебя однажды встретил я”. Ага, уже лучше. Но непременно ли
нужно упоминать Даугаву — ведь эта история могла произойти на брегах и
Рейна, и Гвадалквивира, и даже Волги. “На берегу реки бурливой…”
(Просматривает запись) Хотя причем тут река? Речь ведь не о реке, а о
чувстве!.. “Я видел дивное виденье…” Вот-вот, это уже почти как раз то,
что нужно. Хотя пока не очень благозвучно. А если чуть иначе — “Я помню
чудное мгновенье”? (Лихорадочно записывает) Так, так. “Я помню чудное
мгновенье, Явилась ты передо мной”. Или лучше так: “Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты”. Как там дальше? –
“Ходил, бедный, думал о ней, вспоминал…” Так и запишем: “В томленьях
грусти безнадежной, В тревогах шумной суеты Звучал мне долго.
СЦЕНА ШЕСТАЯ
СЦЕНА ШЕСТАЯ
Снова комната в гостинице. Вещи почти сложены, посреди стоит открытый
чемодан с рукописями. Вновь, как и в третьей сцене, через приоткрытое окно
слышна грустная песня. Пушкин сидит за столом и пишет.
ПУШКИН. “…Нынче я имею удовольствие испытать приятные минуты,
известные всякому путешественнику, когда в чемодане все уложено и в комнате
валяются только веревочки, бумажки да разный сор, когда человек не
принадлежит ни к дороге, ни к сидению на месте, видит из окна проходящих,
плетущихся людей…” (Откидывается на спинку стула) Ну вот, нынче вечером
взойду на корабль, а завтра — в путь…
Из коридора слышен женский голос: — Кур те атродас Вулфа кунгс?
ПУШКИН (с тревогой) Кому это здесь понадобился Вулфа кунгс? Голос как
будто не Анны Петровны. (Стук в дверь) Заходите, на заперто!
Входит МАША.
МАША. Здравствуйте, Вулфа кунгс!
ПУШКИН (вскакивая из-за стола) Здравствуйте, сударыня! Не ведаю, кто
вы, но благодарен, что посетили меня в моем уединении.
МАША (плотно прикрыв дверь) Здравствуйте, Пушкина кунгс! (Критически
оглядывает Пушкина) А я вас представляла себе совсем другим…
ПУШКИН. Каким же?
МАША. Ну, таким большим, умным…
ПУШКИН (весело смеясь) А оказалось, что я и не большой, и не умный? Вот
уж покорнейше благодарю, сударыня!
МАША. Ах, пиедодиет, я всегда говорю так нэапдомати… необдуманно.
ПУШКИН. Ну, теперь вы все про меня знаете — и что я Вулфа кунгс, и что
я Пушкина кунгс, и что не совсем такой, каким вы меня представляли. А вот я
про вас ничего не знаю. Откройтесь же мне, таинственная незнакомка!
МАША. Что-что?
ПУШКИН. Как вас, милая барышня, звать-величать? (Целует ей ручку)
МАША (в смущении отдергивая руку) Марите. Но Аннас кундзе зовет меня
просто Маша.
ПУШКИН. А, так твоя хозяйка — Анна Петровна Керн?
МАША (радостно) Ну да!
ПУШКИН (чуть погрустнев) Понимаю — Анна Петровна прислала тебя, чтобы
передать прощальный привет…
МАША. Нэ, нэ! (Заговорщически понизив голос) Она хочет придти сама и
послала меня вперед — узнать, здесь ли вы, и проверить, не следят ли за
гостиницей.
ПУШКИН. Следят? Но для чего?!
МАША. Федорович хитрый… (Смотрит в окно) Кажется, никого нет. Ну, я
пойду. Скажу Аннас кундзей, что путь свободен.
ПУШКИН. Постой, Маша. (Прислушивается) Тут весь день кто-то песню поет.
Одну и ту же, и все так печально. Скажи мне, о чем она?
МАША (удивленно) На что вам?
ПУШКИН. Мне надобно знать.
МАША. О, Пушкина кунгс, это очень грустная песенка. Про то, как виенс
пуйсис… один парень встретил на берегу Даугавы прекрасную девушку и от
СЦЕНА ПЯТАЯ ( часть 3 )
из России известного вам лица, то прошу вас и в дальнейшем не упускать его
из поля зрения.
АРАКЧЕЕВ. Разумеется, Ваше Величество.
АЛЕКСАНДР. И еще — до тех пор, пока не получите верных сведений о том,
что его нет в России, ничего не говорите Ее Величеству.
АРАКЧЕЕВ (с чуть заметной улыбкой) Понимаю, Государь.
АЛЕКСАНДР. А вот я вас не понимаю, Алексей Андреич! Третьего дня я
наградил вас орденом, а вы мне опять его вернули. Поймите, это ведь
неуважение к Царю и Престолу. (Аракчеев непроницаемо молчит) Только, ради
бога, не говорите мне, что граф Аракчеев служит не для наград, а единственно
ради своего Государя и Отечества.
АРАКЧЕЕВ. А я этого и не говорю, Ваше Величество.
АЛЕКСАНДР (ворчливо) Ну, и на том спасибо.
АРАКЧЕЕВ. Простите за назойливость, Ваше Величество, но я опять о
заговоре. Потомки проклянут наши имена, если мы не пресечем его, пока не
поздно. Вот на что вы должны обратить свое высочайшее внимание, а не на
этого ничтожного Пушкина! Одно ваше слово…
АЛЕКСАНДР. А вы не преувеличиваете?
АРАКЧЕЕВ. Скорее преуменьшаю, Ваше Величество! (Роется в портфеле,
протягивает Александру увесистую стопку бумаг) Здесь подробные сообщения о
том, какие речи их вожаки произносят в кругу своих единомышленников!
АЛЕКСАНДР (с нарочитой брезгливостью принимает стопку и сразу
отодвигает в угол стола) И охота вам собирать всякие доносы.
АРАКЧЕЕВ (притворно вздыхает) Увы, Государь, без этого в нашем
богоспасаемом отечестве никак невозможно. (Почтительно-напористо) Стало
быть, я могу надеяться, что Ваше Величество прикажете принять надлежащие
меры?
АЛЕКСАНДР (задумчиво) Не мне их судить… Не мне.
АРАКЧЕЕВ. А кому же, Ваше Величество?
АЛЕКСАНДР (не слушая, говорит как бы сам с собой) Господи, как все
надоело! Уйти бы от государственных дел, жить где-нибудь вдали от людской
суеты, возделывать огород, удить рыбу, молиться за спасение своей грешной
души…
АРАКЧЕЕВ (с улыбкой) В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов.
АЛЕКСАНДР (очнувшись) В Саратов? Причем тут Саратов?
АРАКЧЕЕВ. А это из новой комедии, ходящей в списках. Некоего…
(Заглядывает в бумаги) Некоего Александра Сергеевича…
АЛЕКСАНДР. Как, он еще и комедии пишет?
АРАКЧЕЕВ (невозмутимо) Грибоедова.
АЛЕКСАНДР (задумчиво) Да нет, зачем в Саратов? Лучше бы куда-нибудь в
Сибирь, поселиться, понимаешь, в избушке, на лесной заимке… А с
бунтовщиками пусть Константин Павлович разбирается. Хотя нет, он и сам на
престол не особо рвется. Ну, тогда, стало быть, Николай Павлович…
АРАКЧЕЕВ (деликатно кашлянув) Ваше Величество, будут ли еще указания?
СЦЕНА ПЯТАЯ ( часть 2 )
(Заглядывает в бумаги) Некто
Владимир Федосеевич. Тоже, кстати сказать, стихотворец и большой приятель
господина Пушкина.
АЛЕКСАНДР (с прорвавшейся неприязнью) Вот уж воистину: куда ни плюнешь
– а попадешь в Пушкина. (Помолчав) Не удивлюсь, если окажется, что и он
состоит в этом вашем заговоре.
АРАКЧЕЕВ (осторожно) По имеющимся сведениям, лично господин Пушкин ни к
каким тайным обществам не принадлежит, хотя — что есть, то есть — близок
со многими заговорщиками.
АЛЕКСАНДР. Ну и куда он бежать собрался — уж не в Грецию ли?
АРАКЧЕЕВ. Сначала в Голландию, а куда потом — неизвестно. Но не
исключено, что и в Грецию.
АЛЕКСАНДР. Не иначе как туда. (С легким сарказмом) Сражаться за свободу
под началом разбойника Байрона.
АРАКЧЕЕВ. Помилуйте, Ваше Величество, лорд Байрон в прошлом году
скончался!
АЛЕКСАНДР. Вот как? А я и не знал. (Смиренно) Ну что же, буду молиться,
чтобы его мятежная душа нашла утешение.
АРАКЧЕЕВ. Не вы одни, Государь. (Смотрит в бумаги) Едва до господина
Пушкина дошла сия печальная весть, как он отправился в ближайшую к
Михайловскому церковь, где и заказал панихиду за упокой души раба Божия
Георгия.
АЛЕКСАНДР. Очень мило… (После паузы, неожиданно) А что Чаадаев?
АРАКЧЕЕВ. В каком смысле, Ваше Величество?
АЛЕКСАНДР. Он ведь тоже теперь за границей?
АРАКЧЕЕВ. Так точно. Путешествует по Европе. (Доверительно) И знаете,
Государь, я даже отчасти рад, что господина Чаадаева нет в России — он-то
как раз чуть ли не опаснее других.
АЛЕКСАНДР (рассеянно) Я помню… После прискорбных событий в
Семеновском полку генерал Васильчиков направил этого Чаадаева ко мне
курьером с известием о бунте. И вы даже не представляете, Алексей Андреич,
что он мне тогда наговорил!
АРАКЧЕЕВ. Я же говорю — опасный вольнодумец.
АЛЕКСАНДР. Может быть, он и с Пушкиным близок?
АРАКЧЕЕВ. Еще бы нет, Ваше Величество! Он-то и внушил Пушкину свои
вольтерьянские идеи. А вы знаете, какие стишки посвятил Чаадаеву господин
Пушкин?
АЛЕКСАНДР. Не имею понятия.
АРАКЧЕЕВ. “И на обломках самовластья Напишут наши имена”. Каково, Ваше
Величество?
АЛЕКСАНДР. Вот уж два сапога пара — один распространяет возмутительные
мысли, другой пишет возмутительные стишки… Я уж не говорю о дерзком и
предосудительном поведении господина Пушкина — думаете, я не знаю про его
амурные похождения в Одессе?
АРАКЧЕЕВ (невинным тоном) Я так полагаю, что в случае исчезновения
Пушкина многие мужья в России вздохнут с облегчением.
АЛЕКСАНДР (осторожно подбирая слова) Алексей Андреич, если вы считаете
нужным… или возможным допустить, как вы изволили выразиться, исчезновение
СЦЕНА ПЯТАЯ
СЦЕНА ПЯТАЯ
Императорские апартаменты. АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ, сидя за столом, изучает
какие-то бумаги, перед ним, почтительно склонившись, стоит АРАКЧЕЕВ.
АЛЕКСАНДР (отрываясь от чтения) Да вы присаживайтесь, Алексей Андреич.
АРАКЧЕЕВ. Разве я смею сидеть в присутствии Вашего Величества?
АЛЕКСАНДР. Садитесь, граф, садитесь, в ногах правды нет.
АРАКЧЕЕВ. Ну, только если вы настаиваете… (Присаживается на краешек
стула)
АЛЕКСАНДР (как бы равнодушно) Да, так что же наш стихотворец Пушкин?
АРАКЧЕЕВ. Не будет ли Вашему Величеству угодно уточнить, который –
дядя или племянник?
АЛЕКСАНДР. Разумеется, племянник. (С притворным вздохом) Я тут подумал
– не слишком ли сурово мы с ним обошлись? Все мы в молодости были
подвержены заблуждениям… Как вы полагаете, Алексей Андреич, не настало ли
время освободить его из ссылки?
АРАКЧЕЕВ. Как будет угодно Вашему Величеству, но ко мне поступили
сведения, что он уже, гм, сам себя освободил.
АЛЕКСАНДР (изображая удивление) В каком смысле?
АРАКЧЕЕВ. Самовольно оставил родовое имение Михайловское и отбыл в
направлении Риги.
АЛЕКСАНДР. Вот как! Надеюсь, он уже задержан?
АРАКЧЕЕВ (с едва заметной хитрецой) А куда торопиться, Ваше Величество?
Задержать его мы всегда успеем. А так есть надежда, что он выведет на своих
сообщников.
АЛЕКСАНДР. Ну и как, уже вывел?
АРАКЧЕЕВ. В настоящее время господин Пушкин проживает в одной из
гостиниц Риги и ждет корабля, плывущего за границу. (Листает бумаги)
Единственный, вернее единственная, с кем он, по последним сведениям,
встречался — это супруга коменданта Рижской крепости госпожа Керн.
АЛЕКСАНДР (как бы удивленно) Неужели Анна Петровна — его сообщница?
Вот уж приятная неожиданность для Ермолая Федоровича!
АРАКЧЕЕВ. До отплытия остались считанные дни, и мы еще успеем его
задержать. Разумеется, если Ваше Величество не распорядитесь иначе.
АЛЕКСАНДР (с деланным равнодушием) Поступайте как знаете. (Помолчав) У
вас все, Алексей Андреич?
АРАКЧЕЕВ (с заминкой) Государь, осмелюсь еще раз доложить вам, что в
стране зреет противогосударственный заговор. И если мы вовремя не предпримем
надлежащих мер…
АЛЕКСАНДР. Знаю, знаю. Вам не терпится расквитаться с господином… как
его… Рылеевым за его глупую сатиру.
АРАКЧЕЕВ (чуть уязвленно) Ну причем тут сатира, Ваше Величество. На
такие мелочи я не стал бы и внимания обращать. Но господин Рылеев в числе
главных заговорщиков. И кабы он один! Вот когда в Кишиневе был схвачен
господин Раевский…
АЛЕКСАНДР (изумленно) Генерал? Николай Николаевич?
АРАКЧЕЕВ. Нет-нет, майор Раевский.
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ ( часть 3 )
которыми ты меня осыпаешь.
МАША (переводя взгляд с Анны на Федоровича) Ну тад ко ман дарит –
уходить, или как?
КЕРН (как бы пересиливая себя) Разве не слышала — барыня велела
забрать из прихожей шляпку. Вот сходи и забери.
МАША. Как прикажете. (Делает книксен и поспешно уходит)
КЕРН. А вас, Анна Петровна, я попрошу остаться.
АННА. Я не понимаю, чего ты от меня хочешь.
КЕРН (монотонным голосом) Я хочу одного — чтобы ты вела образ жизни,
подобающий женщине твоего общественного положения. Чтобы не подавала поводов
к грязным пересудам. Чтобы… (Внезапно выхватывает саблю и стучит ею по
столу) Отвечай, сучка, у кого была! В глаза мне смотреть! Не врать!! Правду
говорить!!!
В дверях показывается испуганная Маша.
АННА (из последних сил стараясь сохранять спокойствие) Ермолай
Федорович, прошу тебя, успокойся. В твои годы вредно так волноваться.
КЕРН (убирая саблю в ножны, с горьким сарказмом) Мои годы!.. Я все знаю
– ты вышла за меня, дабы овладеть моим состоянием, а потом, овдовев,
предаться преступным страстям своей порочной натуры. Ну извини, Анна, вот
таким вот живучим я оказался. Не оправдал твоих надежд.
АННА. Что ты такое говоришь!..
КЕРН. Ага, правда глаза колет? А ты мне зубы не заговаривай. Отвечай,
где была!
АННА (почти сквозь слезы) Что ты хочешь от меня услышать?
КЕРН. Правду, Аннушка, только правду, и ничего кроме правды. (Анна
молчит) Ну что ж, ежели ты забыла, то я тебе помогу вспомнить. Ты была у
господина… Ну? У господина Пу… Вспомнила?
Анна молчит. Маша дает ей знак — сначала машет руками, будто
крылышками, потом выставляет вперед ножку.
АННА (радостно) А, вспомнила! Я была у господина Путниня, у нашего
сапожника. На примерке.
КЕРН. У какого сапожника, что ты плетешь? (Срывается на крик) У Пушкина
ты была, у Пушкина, у Пушкина!
АННА (побледнев) У какого Пушкина?
КЕРН (свирепо) Не прикидывайся дурой — и без того умом не блещешь.
Тебе напомнить, кто такой Пушкин? Изволь. Виршеплет, за предосудительные
писания сосланный в Псковскую губернию! И вместо того чтобы каждодневно
благодарить нашего всемилостивейшего Государя, что не отправил его в Сибирь,
на рудники, сей щелкопер сбежал с места ссылки и заявился в Ригу!
АННА (упавшим голосом) Откуда ты знаешь?
КЕРН (не без некоторой спеси) А мы не такие дураки, за которых нас тут
кое-кто держит. Мы поставлены блюсти государственную выгоду, и мы ее блюдем.
А ты даже себя соблюсти не можешь — едва тебя этот писака поманил, так ты и
поскакала, будто похотливая кошка. (С ехидством) Или скажешь, что и это
неправда? (Анна молчит) Ну что ж, теперь, по всем правилам, господина
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ ( часть 2 )
А вот это уж не твоего пустого ума дело.
Входит АННА. Маша пытается делать ей какие-то знаки, но под взором
Федоровича осекается.
КЕРН (с невыразимым ехидством) Аннушка, где ты была?
АННА. Ходила по своим делам.
КЕРН (елейным голосом) Аннушка, не груби старшим по возрасту и по
званию. Когда перед тобой поставили вопрос, то изволь на него отвечать.
(Анна молчит) До чего ж мы дожили — у жены появляются свои дела, которые
она скрывает от законного мужа.
АННА. Ермолай Федорович, мне нечего от тебя скрывать…
КЕРН (не слушая) Я всегда полагал, что для нас, военных людей, стоящих
на страже Российского государства, наша семья, наш дом должны быть надежным
тылом, на который всегда можно положиться. А не ожидать, что тебя в любой
миг пырнут ножом в спину. (С пафосом) Если сегодня жена способна изменить
своему супругу, то где уверенность, что завтра она не изменит Отечеству?
(Внезапно срывается на визг) Отвечай, стерва, где ты была!
АННА (невозмутимо) Не понимаю, Ермолай Федорович, откуда у тебя такое
нездоровое любопытство. Я же не спрашиваю у тебя, где ты бываешь.
КЕРН. Еще бы! Ты настолько погрязла в похоти, что тебе и дела нет до
законного супруга. А могла бы и спросить! И я бы тебе ответил, что не далее
как вчера я был у нашего генерал-губернатора, Его Высокопревосходительства
маркиза Филиппа Осиповича Паулуччи. И знаешь, что он мне сказал? Он мне
сказал: “Синьор Федорович, я очень доволен тем безупречным порядком, который
установился при вас в Рижской крепости”. И вообще, говорит, будь я
Государем, то не держал бы вас в комендантах, а назначил каким-нибудь
министром. Да что маркиз Паулуччи! (Не без гордости) Намедни ко мне
заявились здешние огородники: “Федорович, научи нас, когда нужно сажать
свеклу, а когда морковку”. Я им отвечаю, что ничего не смыслю ни в свекле,
ни в морковке, а они свое: “Федорович, ты умный человек, ты все знаешь”. Вот
и пришлось засесть за книги по агрономии, дабы не ударить в грязь лицом… А
ты, будто уличная девка, гуляешь с кем попало напропалую и тем самым
позоришь не только меня, но и все наше государство — от Его Величества
Александра Павловича до последнего огородника!
АННА. Маша, будь добра, забери из прихожей мою шляпку.
КЕРН (радостно) Ага, до чего докатилась: перед собственной горничной
стыдно за свое поведение. Маша, останься!
АННА. Ступай, Маша.
КЕРН (топая ногой) А я говорю — останься. Мне нечего скрывать от
простого народа!
АННА (сдержанно) Ермолай Федорович, позволь Маше уйти. Она — чистая и
невинная девушка…
КЕРН (перебивает) В отличие от своей хозяйки.
АННА. И ей совсем ни к чему выслушивать все те вздорные обвинения,
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
Гостиная в доме коменданта Рижской крепости. МАША, напевая, поливает
цветы. Появляется ЕРМОЛАЙ ФЕДОРОВИЧ КЕРН, он одет по-домашнему, но на боку
сабля. Любострастно подкрадывается к Маше, однако задевает саблей о край
стола.
МАША (оборачивается) Чего изволите, Федоровича кунгс?
КЕРН (с похабной ухмылочкой) А то сама не знаешь? Тебя!
МАША. Я вас не понимаю.
КЕРН. Хе-хе, хороша Маша, да не наша… (Пытается ущипнуть Машу за зад,
но та привычно уворачивается) Ну что ты жмесся, будто кисейная барышня? Знаю
я вас, баб — цену себе набиваете. Вот хоть ты: снаружи эдакая недотрога,
прямо куда там, а внутри такая же маука. (Последнее слово заглушает звон
часов).
МАША (гневно) Эс эсму честная и порядочная девушка, а как вы меня
обозвали?!
КЕРН. Да что с тобой, словно с цепи сорвалась. Уж и пошутить нельзя.
МАША. Такими словами не шутят! Подумайте только — это я-то…
(Последнее слово заглушают часы) Вы бы лучше… Вай, что я, глупая, говорю!
(Зажимает себе рот)
КЕРН. Ну-ну, договаривай, раз начала.
МАША. Нет-нет, Федорович, я ничего не начала.
КЕРН. Ну так я докончу. Вы бы лучше за своей дражайшей супругой
смотрели — это ты хотела сказать?
МАША. Нэ, нэ, это неправда!
КЕРН. Правда, правда. Вот скажи ты мне, где должна быть жена, когда муж
приходит домой со службы?
МАША. Незину.
КЕРН. Зато я знаю! Она должна быть дома, а вместо этого шатается
неизвестно где! (Все более распаляясь) Хотя почему неизвестно — очень даже
известно: предается блуду и распутству с первым встречным!.. (Немного
подумав) А также со вторым и с третьим.
МАША. Простите, Федоровича кунгс, но вы не справедливы: Аннас кундзе
добродетельная женщина и верная супруга.
КЕРН. Ха-ха-ха, верная и добродетельная! А почему ее тогда нету дома,
твоей добродетельной и верной? Да вы с ней заодно, друг дружки стоите. Что
ты, что твоя кундзе — обе… (Хочет произнести неприличное слово и ждет боя
часов. Но так как часы молчат, то только безнадежно машет рукой)
МАША. Осмелюсь заметить, Федоровича кунгс, что и вы не совсем образец
добродетели…
КЕРН. Молчи, дура! Ни хрена не понимает, а туда же — учить лезет. Я в
доме хозяин, с кем хочу, с тем и… Меня сам царь-батюшка сюда поставил,
перед ним одним я и ответ держать буду. А ваше бабье дело мне подчиняться, а
не обсуждать мои добродетели. Ну, сколько там уже пробило?
МАША. Ровно столько, сколько раз вы меня обозвали… (Последнее слово
заглушают часы)
КЕРН. Значит, много. Ну, уж на этот раз я ей спуску не дам!
МАША. Федорович, лудзу, будьте к ней милосердны!
КЕРН.
СЦЕНА ТРЕТЬЯ ( часть 3 )
ПУШКИН. Вот оно как! Ну да, впрочем, это все равно. Стало быть, подошел
я к капитану и давай ему плести — мол, мне срочно надобно в Амстердам, а
пачпорт выправить некогда, я только что получил известие, что у меня тяжело
захворала тетушка и хочет со мною проститься. А капитан меня даже и не
дослушал. Дескать, что за вопрос — приходите на корабль накануне отплытия,
переночуете у меня в каюте, а утром и поплывем, так что не беспокойтесь,
увидитесь с вашей тетушкой. А кстати, спрашивает, как ее зовут — я ведь с
пол-Амстердамом знаком, может и ее знаю. Такого я уж вовсе не ожидал да не
подумавши и ляпнул — Анна Львовна.
АННА. Прямо так и сказали?
ПУШКИН (погрустнев) Так ведь мою тетушку, недавно умершую, и вправду
звали Анна Львовна. Только не амстердамскую, конечно, а московскую. Дядюшка
Василий Львович был к ней очень привязан…
АННА (после недолгого молчания) Ну а что же капитан?
ПУШКИН. А что капитан? Он трубкой попыхтел и ответил — нет, не
слыхивал о такой, но все едино — передавайте ей от меня поклон и пожелание
скорее выздоравливать. Тут я заикнулся было о задатке, мол, хоть тотчас
готов заплатить, но капитан про деньги даже и слушать не захотел. Вот и верь
после этого, что нет на свете бескорыстных людей!
АННА (задумчиво) Странно это как-то…
ПУШКИН. Вот видите, Анна Петровна, до чего мы дожили — всякое
проявление человеческого отношения воспринимаем как что-то странное и
неестественное. А я в этом вижу счастливую примету, знак того, что выбрал
верный путь!
АННА. Вы еще скажите, Александр Сергеич, будто капитана вам послало
само Провидение.
ПУШКИН. Вы можете сколь угодно насмехаться, Анна Петровна, но я в этом
ничуть не сомневаюсь. Однако довольно обо мне. Расскажите лучше о своем
житье-бытье.
АННА. Что о нем говорить — поверьте, веселого мало.
ПУШКИН. Но я слышал, что вы, как бы это помягче сказать, не совсем
сошлись характером с вашим почтенным супругом?
АННА (нехотя) Да, можно и так сказать — не сошлись. (Вдруг начинает
говорить горячо и быстро, как будто желая один раз выговориться) Скажите,
может ли быть счастливым брак без любви, брак по принуждению? Мой батюшка
задался целью — выдать свою дочку за генерала. Хоть за какого — но
непременно за генерала. И когда ко мне посватался генерал Керн, то моя
судьба была решена. Что за беда, что жених втрое старше — зато генерал! Вы
спросите — а сама-то я о чем думала? А что я тогда могла понимать,
семнадцатилетняя девчонка!
ПУШКИН. А правда ли, что… что ваш супруг дурно с вами обращается?
АННА (немного задумавшись) Если я вам скажу, что Ермолай Федорович
СЦЕНА ТРЕТЬЯ ( часть 2 )
Алексей Николаевич настрого велел поцеловать вашу прелестную ручку (целует
ручку).
АННА. А вы?
ПУШКИН (смущенно) Разве я смею? Я могу лишь издали смиренно любоваться
вами и целовать след ваших чудных башмачков!
АННА (поспешно) Расскажите лучше, Александр Сергеич, какими судьбами вы
очутились в наших краях. Неужели Государь отпустил вас из ссылки?
ПУШКИН. Ха, дождешься от него! Пришлось бежать. (Понизив голос) Кстати
сказать, по документам вашего любезного братца. Так что вообще-то я теперь
не Александр Сергеич Пушкин, а Алексей Николаич Вульф.
АННА (в смятении) Александр Сергеич, скажите, что вы пошутили!
ПУШКИН. Увы, Анна Петровна, это истинная правда. И уже послезавтра
корабль умчит меня навстречу свободе — и неизвестности!
АННА. Конечно, я не вправе вас отговаривать, но достаточно ли вы
обдумали этот шаг? Сможете ли вы творить на чужбине столь же плодотворно и
вдохновенно, как на родине? И еще, подумайте, Александр Сергеевич — вам все
пути назад будут закрыты!
ПУШКИН. Анна Петровна, неужто вы полагаете, что я тысячу раз не задавал
сам себе этих вопросов?
АННА. И каковы же были ответы?
ПУШКИН (не сразу) Разные. Но жребий брошен, и мосты сожжены!
АННА. Еще не поздно вернуться.
ПУШКИН. Не люблю возвращаться — дурная примета.
АННА (с улыбкой) Да, Александр Сергеич, я знаю о ваших суевериях. Аннет
в последнем письме мне написала, как вы решились было пойти в Тригорское в
гости, но сперва встретили девицу с коромыслом, а потом попа — и с пол
дороги повернули назад в Михайловское. Это правда или выдумки моей кузины?
ПУШКИН. Каюсь — правда. Но и в добрые приметы я тоже верю. Знаете,
Анна Петровна, я и бежал-то в сущности наудачу — даже не задумываясь, как
быть дальше. Ведь по бумагам Вульфа я мог передвигаться только по дорогам
нашей Российской Империи, а дальше как быть? Меня даже на корабль с ними не
пустят!..
АННА. Вот и прекрасно — возвращайтесь поскорее в Михайловское, будто
никуда и не уезжали.
ПУШКИН. А вы послушайте, Анна Петровна, что было дальше, уже в Риге.
Оставив пожитки на постоялом дворе, я тут же отправился в гавань, чтобы
разузнать, нельзя ли как-нибудь попасть на корабль в обход правил. И чуть ли
не первый, к кому я обратился, посоветовал мне поговорить с капитаном, чей
корабль на днях отплывает в Амстердам. (С восхищением) Ну и капитан, скажу я
вам, любезнейшая Анна Петровна! С красным обветренным лицом, вот с такой
бородою, а поглядели бы вы на его трубку! Настоящий морской волк, эдаких я
даже и в Питере не видывал.
АННА. Судя по вашим ярким описаниям, я этого морехода знаю. Не помню,
как его имя, но он хороший знакомый Ермолая Федоровича.
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
Рига. Номер в плохонькой гостинице. Пушкин сидит на колченогой
табуретке за грязным столом и пишет. Где-то вдали звучит песня.
ПУШКИН (смотрит по сторонам и записывает) “Покой был известного рода,
ибо гостиница тоже была известного рода, то есть именно такая, как бывают
гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие
получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из
всех углов…” Кыш, кыш! (Кидает в таракана пером) И для чего я все это
пишу? Разве издам какие-нибудь “Путевые заметки”. И глава про Ригу — “О
том, как Пушкин воевал в гостинице с тараканами”. А что делать? В город
лучше не соваться — вдруг меня уже хватились и повсюду ищут… (Пишет) Или
отдам эти заметки какому-нибудь газетчику — глядишь, в дело и сойдут.
(Подходит к окну) Ну вот, снова слякоть. Однако ж и погодка здесь — то
снег, то оттепель. Право слово, хуже, чем в Петербурге. Одна радость –
гавань не замерзает. (Загибает пальцы) Сегодня, завтра, а уж послезавтра –
в дальний путь! (Прохаживается по горнице) Отправил весточку госпоже Керн, а
до сих пор никакого ответа — неужто не дошла? Или, не приведи Господь, муж
перехватил?.. Когда же я в последний раз ее видел? Давно, еще до ссылки…
(Стук в дверь) Входите, не заперто!
Входит АННА ПЕТРОВНА КЕРН.
АННА (подчеркнуто сухо и чуть отчужденно) Здравствуйте, Александр
Сергеевич.
ПУШКИН (вскакивая из-за стола) Здравствуйте, здравствуйте, моя дорогая
Анна Павловна!
АННА. Петровна. По правде говоря, не ожидала встретить вас — и здесь.
Но очень рада вас видеть.
ПУШКИН. А уж я как рад! (Предлагает гостье присесть) Ах, Анна Павловна,
не могу вам не сказать, что со времени наших последних встреч у Олениных вы
удивительно похорошели!
АННА (с опаской присаживаясь на табуретку) Благодарю. Вы, Александр
Сергеевич, уже тогда славились умением сказать даме приятное словцо.
(Улыбается) И уже тогда путали мое отчество.
ПУШКИН. Ах, простите, Анна Петровна, но отчего-то мне всегда хочется
назвать вас Анной Павловной. Как же мне запомнить, что вы — Петровна? (На
миг задумывается) А, знаю… Люблю тебя, Петра творенье! А что, неплохо
сказано.
АННА. Да, недурно.
ПУШКИН (записывает) Зато уж теперь вовек не забуду.
АННА. Расскажите лучше, как поживает моя милая тетушка.
ПУШКИН. О, Прасковья Александровна вся в трудах и заботах. Шутка ли –
такое имение в образцовом порядке держать. Да, кстати, она вам кланяется и
целует вас в лобик (целует Анну Петровну в лобик), Анна Николаевна лобзает в
щечку (целует в щечку), Евпраксия Николаевна — в носик (целует в носик), а
WordPress ·